Бывальщины Сибирского казачества.

Больше
17 дек 2020 05:24 #45810 от аиртавич
В канун Войскового праздника, грядущего Новогодья и Рождества Христова – мои поздравления и пожелания добра всем потомкам славнейшего сибирского казачества! В качестве подарка прошу принять рассказ в святочных традициях - о детстве, о животных, со сказочными нотками.
НА СЕНОКОСЕ
- Сабаська! – обрадовался ребятёнок. Заторопился навстречу, но неподатная вязель спутала ноги, кувыркнулся плашмя в могутную травень. Скрылся. Волчица прыгнула глянуть, но парень вставал сам.
Не терпелось ему нарушить одиночество. Оно пугало даже сибирца. Лес да лес. Синички порхают, а глазами не ухватишь. Кажись рядом, а нет их. Чёрная желна давеча обрушилась поодаль боярки, заорала дурниной, словно на колючки попала, раз да другой повторило эхо лешачьи вопли дурковатой птицы. Далёко ястреб визгливо уросит. Атайки пролетели с сопки на озеро, переругиваясь. Ещё белка суетливо попрыгала, поцокала, дернула облезлым хвостом и убралась успокоенная. Более никого за росное утро. Несвычна малОму вольность средь полян и дерев. Делай, что хочешь без окриков – радоваться бы, а надоело. Домой тянет, а в какую сторону править – не знает. Заплутал…
Вчера провёл цельный день, за ним - вечер, ночь холодная еле кончилась, даром, что короткая.
А всё она, бабочка. Сманула красоткой, баская такая, с красеньким ободком. Подбежал, руку протянул – спорхнула на стебелёк кровохлёбки, потом на морковнике устроилась. Летунки сиреневые то сведёт, то распустит, а посерёдке их – два пятна сжелта, навроде очей. На кружки те обзарился, притягивали. Много пытался словить озорного мотылька. На том кустике, на энтом, ещё подалее… Скоро пропала бабочка за ракитником, как и отцовский балаган. С косами, граблями, горячими руками матери.
Сутки одиночества дались тяжко Стомился ловец бабочек, трясся мокрый от росы по пояс, в сапожках хлюпает, озяб. Нет мочи звать на подмогу. В аккурат, собачка явилась. Село неподалёку, зырит скрозь куст щипиги. Ушами вострыми водит, нос морщит, зубы скалит, лыбится чему-то. Ростом с парнем одинаковы, ежели приблизительно смерить, приятны друг дружке, сказать – оба радые, что встрелись.
- Пальма, айда, - подзывал пацанёнок, окликая на манер соседской сучки, мастью схожей, - слузить, Пальма! Уззы, взять! Лапу дай, кому велел…
Он был маленьким, а всё же человеком. Ему обрыдло бояться, уроненный страхами, до волдырей искусанный лютым в эту пору комарьём, он вознамерился обрести видовой апломб, тысячелетиями унаследованный в крови людского племени. Сам не понимал – инстинкты верховодили, звали. Конечно, одной хватки клыками, рывка вполовину хватило бы «сабаське» показать, чья сейчас власть и кто хозяин на этой поляне полной солнца и шмелей в густющей траве. Но она терпела, словно потакая дерзостям.
Тайный расклад сил оставался неведом заблудышу. Не сознавая природных тонкостей, он по наитию отстаивал место в этой жизни, которая, покуда щадя, подсказывала способы.
Что-то дошло до малого умишка либо сердчишко подсказало, и парнишка бросил командовать, смирился голоском, с облегчением найденного сироты подчинился иной власти, врастяжку произнёс давешнее: сабаська… И обхватил руками толком не слинявшую шаль матёрой. Волчице сильней напахнуло дымом кострищ, хлебной корочкой, квасной кислинкой, прочим человечьим обиходом, не выветрившимся за время блужданий.
Смертельной опасностью для лесного народа разило от мальчишки. Для серых – подавно. Однако ненавистные ощущения и врождённую робость перед человеком у неё сейчас пересиливал дитячий дух. Грудной, беззащитный. Он напомнил ей недельных волчат, столь же беспомощных и в лесу никому не нужных, кроме неё. Где они? – коротко взвыла дикая мать.
А найдёныш – рядом, не собирается никуда. Наоборот, схилился близко, угреваясь, смелее тиснулся к боку, поглаживал мощную её спину. Серая свернулась кольцом, шевельнула поленом (хвост), щедро лизнула распахнутое лицо, искусанное, зарёванное, оттого солёное, навроде озёрных камней после бурной погоды.
Солнышко меж тем бралось за работу. Роса высохла, давешний аромат трав заглушался летучими струями хвои и смолы, которые чуток унимали зудящих кровопийц. Потягивало земляникой со старой гари. Запахи бора густели от тепла, настаивались. Ветерок не остужал тени и, поняв, что не совладать с ярыми лучами, облегчённо рассупонился, затих совсем, свернувшись где-тось неподалёку.
Как и эти двое – малыш и зверь. Устроились на сквознячке, на толстой постели сосновых иголок. Проваливаясь в сон, вздрагивал парнишка горькими всхлипами – подрагивали в ответ уши волчицы. Изредка голову поднимала и, оглядевшись, успокаивала морду на лапах.
Чувствуя защиту, маленький человек инстинктивно расслаблялся, отпускаясь натянутыми жилками после страхов и казалось ему - неминучего горя. Стало легче. «Сабаська» рядом, в обиду не даст, значит, и тятя с мамкой сыщутся. Обождать, только… Доверчиво и крепко сморился казачок.
Вдруг волчица, сама ослабшая в забытой истоме рядом с дитём, пусть и человечьим, вскинула голову. Мгновенно причуяла опасность, засекла источник. Сторожко, пригнув лобастую башку, крался волк. Средь травы не видел, но чувствовал человеческий дух. Как же сильно он напоминал тот, который разорением накрыл логово. Зверь готовился мстить, держись, лютый враг!
Волчица и вожак встретились взглядами, и она всё поняла.
Дитю, от которого шло милое тепло её осиротелому сердцу, пощады не ждать. В десяти шагах пружинились сильные ноги для решающего броска, дыбилась шерсть на крутом загривке, обнажались клыки ходового убийцы. Жеребцов пускал в расход, что ему комочек спящей плоти… Два прыжка и всё будет кончено.
Она первой выметнулась навстречу, приглушённо рыча, сшиблась грудью. Волк опешил, хотя не дал сбить себя неожиданной атакой ни с того, ни с сего сбрендившей подруги. Крутнувшись, отбил плечом лязгнувшие у самой шеи зубы и замер, удивлённый донельзя. Обернувшись, увидел, кого столь яростно защищала. Духи лесные! Там точно лежал человек. Малый, недвижный, но определённо живой.
Серый с любопытством посмотрел на ощетинившуюся волчицу. Откуда добыча, и как понимать? Впрочем, пищу с подобной яростью не защищают, тут скрывалось другое и ему хотелось знать – что?
Разве она забыла горе их семьи, принесённое человеком? Или успела простить гибель своих детей? Машинально сделал шаг, и схлопотал другой бросок. Следующие попытки оставили её неумолимой. Подпускать не думала. Видать, не в духе…
Волк потрусил через поляну. Пересёк, остановился – волчица не спускала глаз в угрожающей стойке, катала в горле предупреждающий рык. Ну-ну, как скажешь… Пропал за низкими лапами смыкающихся сосен. Она вернулась к мальчишке.
Может два часа минуло, может и меньше… Сон освежил его. Открыв глаза, улыбнулся склонённой к нему волчьей морде: сабаська, ты здесь, меня не бросила…
День опрокинулся на другую половину. Нежилось благословенное в нашенских краях молоденькое лето. Обжились и самые запоздалые птицы, напропалую свистала иволга, кукушка не жалеючи считала людям и всему живому долгие годы.
Однако сибирская земелька по сию пору не шибко прогрелась, тянуло с промороженных зимой глубин остатней стылостью. Оттого зазяб парнишка, пока лежал, вдобавок урчало пузцо, и снова завлекала тоска. Слёзы сами потекли, горько и безысходно. Уже и «сабаська» не в стать и утешенье. Она рядом, а где люди? Серчал, укоряя зверя просьбами: домой хочу, ищи…
От поляны потихоньку сдвинулись. В чаще обдало урёмной сыростью, в мочажине мальчишка догадался напасть на кислянки, жевал покуда скулы не свело. Дальше ухватил знакомые щетинки борового лука, не горького в отличие от чеснока, пёрышко которого пришлось заедать листочком оскомного щавеля. Совал волчице нарваные пУчки, та с деланным интересом нюхала, смешно фыркала, чтобы потешить мальца, отворачивалась. Пробовал настоять, скормить силком – легко повалила, строго прижав лапой: хватит баловать, знай меру…
Так и шалались день, считай, пока не склонилось солнышко до лесных вершин. Потянулись тени, на дородной берёзе посреди вырубки ухода рюмил зяблик, у стройных сосен баюкала детушек ближняя горлица, ей вторили соседки. Звучало в бору птичье навечерие. Рябенькая пичуга стеряла, раззява, поршка и теперь шебуршилась, покаённо звала в кустах боярышника: вить-а-вить? Найдёт, до теми ещё далёковато…
У нас закаты долгие, при ведренной погоде – считай, до полночи цветут июньские зорьки. Однако в осинничке, где оказались, схолодало. Зяблик, намолив дождиков после четверга, умолк. Теперь рюмсал парнишка. В одиночку. Волчица то ли отлучилась, то ли пропала, брёл сам куда глаза глядят. Хотелось сухарика, хотелось к мамушке повиниться в опрометчивости, хотелось жить…
Безнадёга и прохлада сводили плечики, хоть и крепился изо всех силёнок. Убывали они, силы невеликие… Вздрогнул от хруста ветки – вернулась волчица. Села рядом, наклоняя голову то влево, то вправо, вслушивалась в жалостные стоны ребёнка. Он осип с первого дня, когда кричал о помощи, голосишко стерял. Пробовал звать, а не мог… Беззвучные лились слёзки, размазывал по грязным щекам. Серая скулила, сочувствуя.
Вдруг ей несносно стало глядеть и слушать. Придвинулась, боднула головой – парнишка от неожиданности свалился. Отошла, призывно припав на передние лапы. Он поднялся, потопал. Она опять отбежала шагов на двадцать, ждёт. Так несколько раз. Послушно брёл за лохматой нянькой, с час не останавливались. Миновали березняк, пошла сосна. Трава редела на былинки, стало свободней под ногами, а дальше и веселей, как легла тележная дорога. Мягкая поначалу, не шибко езженная, а после развилки повилась торной, с песком в свежих колеях, в выпирающих наружу корнях.
Устамши на переходе, напились из промоины. Дав передохнуть, вожатая повела вперёд. Увы, лес продолжался, чаще заплетались шаги и сердчишко путника вновь теряло надежду. Но «сабаська» тянула, верталась, тормошила за одёжку, не давая ни стоять, ни садиться. И так до опушки, вдруг расступившейся перед выгоном.
Посветлело на прогале. Малой усмотрел околицу, припустил рысцой, спотыкаясь, не поспевая за горячим желанием бежать скорей.
И его завидели у крайних домов. Вскрикнули женские голоса. Из всех силёнок припустил казачишко, ему навстречу стайкой чиликов порхнула ребятня, но завидев трусившего за дружком огромного волка, замерла в испуганном изумлении. Зверюга через несколько саженей тоже уселся на обочине, сподлобья провожая убегающего пацанёнка.
Его встрели. Мать не знала толком, что сперва делать – пороть неслуха либо ласкать.
Хлопнуло ружейным дуплетом – казаки выскочили. Волчице бы скрыться, а она замешкалась. Непростительно. В лесу денег нет, за всё платят шкурой. За каждое промедление спрашивают верхний потолок цены…
Кинулась в чащу со всех махов, за ней на бешеном карьере, обрезая путь, шли на сближение два всадника, а вназирку стлался борзый волкодав. Развязка складывалась не в пользу зверя. Пёс паратый, а казачьи пули ещё скорее. Судя по всему, погоня возьмёт своё.
Беглянку накрывали топот и жаркое дыхание. Она уже решала, как продать жизнь дороже, и тут сзади от куста конского щавеля метнулась серая тень. Через мгновение кубарем катались собака и вожак…
Она напрасно думала днём, что теми атаками отвадила его от человечика. Скрывшись с поляны, волк до вечера крался рядом. На всякий случай. Теперь его случай настал. Он собирался сомкнуть челюсти на горле пса, когда подскочили всадники, казак скользнул с седла, блеснул нож. Волчица перемахнула заросли вишарника и могла оторваться совсем, но затаилась. Из-за спасительной листвы видела, как человек поднялся, как шаталась кудлатая собака, харкая шерстью и кровью. Больше не поднялся никто…
- Доспел? – спрашивали в станице догонщиков, видя притороченную тушу матёрого зверя.
- Не, волчица, за которой гнались, убёгла, этот вперехват выметнулся, дуралей. Буяна смял, ладно мы приняли, здоровущий, клыки на цельный вершок…
- Никифор, сымай бирюка скорей, вишь у лошадей бока ходуном ходят, обомлели до жути, аж хвосты трясутся…
В дому спасёныша успокоились. Сам он, накормленный, натурсученный да обцелованный, спал без задних ног. Молодайка Щербининых собралась простирнуть загвазданную одежонку да сунулась из баньки в удивлении.
- Баушка, глянь, у Васятки рубашёнка вся в шерсти волчьей, энто как?
- А не тронули его, - определила старая казачка, оглядев тряпицу, - знамо, и не собирались…Ежли б захотели и косточек бы не нашли от парнишки…
- Дак пошто так, бабунька, зверьё же лютое? – ещё изумлялась сноха.
- То и есть. Она Ваську из лесу вывела. А наши умники думали – гонится, съест. Заместо поклона, мужа её ободрали. Вот и ряди: где волки, где человеки…
-Х-х-осподя, - молодайка крестилась в сторону леса, не веря догадке, но дивясь невидали.
Скоро вся станица признала спасение мальца редким. Осенялись иные тайком и въяве, когда закатными сумерками слышали за выгоном тоскливый вой. Погодя неделю - затихло, и случай забылся за прочими.
Дольше помнили у Щербининых. Их старики глыбко вздыхали за подходящим разговором, словно винились пред мохнатой душой безвинно загибшего зверя.
* * *
Спасибо сказали: Patriot, bgleo, sibirec, Куренев, Нечай, evstik, Полуденная, igor59

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.